a_nikolov

Categories:

О том, как один регион стал частью одной страны по итогам одного очень сомнительного референдума

Для начала давайте уточним, о какой стране, каком регионе и каком референдуме идёт речь. А то вдруг кто-то меня понял неправильно... ну, чисто случайно...

Во избежание недопониманий — карта. Она же — для наглядности.

Теперь, уверен, уже все всё поняли правильно. Страна — конечно, Франция. А регион  — разумеется, город Авиньон и его окрестности.  

Как? Вы удивлены? Вам кажется, что Авиньон и окружающие его земли спокон веку являются неотъемлемой частью Франции, будь она хоть королевством, хоть республикой, а любые сомнения в этом — грубое покушение на территориальную целостность этого европейского государства? А ведь действительно: с какой стати этот город, находящийся в Воклюзе, чуть ли не в середине юга Франции, между исконно французскими землями Прованс-Альпы-Лазурный Берег и Лангедок-Руссийон, вообще может принадлежать кому-либо ещё, кроме Франции? Как такое даже в голову могло прийти? Нет, ну правда же? Да?

Да как вам сказать... Авиньон — чудесный городок (всем очень советую его посетить, кстати), в котором большую часть XIV века квартировали официально признанные папы. А потом, когда Григорий XI вернулся в Рим и начался т.н. «великий западный раскол», там еще некоторое время жили папы альтернативные, известные в истории как антипапы. Впрочем, для нашей истории это не очень важно.

Важно другое: Авиньон и окружающая его область Конта-Венессен (или просто Конта) принадлежали тогда не Франции, а именно этим самым папам. Причём право собственности пап на эти земли с точки зрения и буквы закона, и  исторической справедливости выглядело, боюсь, несколько более основательным, чем, скажем, сегодняшние права Литвы на Вильнюс, Польши — на Силезию, Франции — на Эльзас, США — на Нью-Мексико, Украины — на Львов и так далее.

Конта в начале XI века входила в маркграфство Прованс, затем досталась графам Тулузским, а в XIII веке в виде приданого графини Жоаны стала собственностью Альфонса, графа Пуатье. Тот официально, письменно, по всем правилам завещал эту территорию Святому престолу. После его смерти, случившейся в 1271 году, Конта в результате стала бесспорной, по всем законам, собственностью пап (если уж быть совсем точным, официально этот переход был оформлен на бумаге в 1274 году).  

Сам Авиньон, однако, не был частью Конты (столицей которой сначала был Венаск, а с 1320 года — Карпантра; оба населённых пункта до сих пор существуют). В XIV веке папы логично решили, что раз уж они теперь проживают в Авиньоне и даже прописаны в местном папском дворце, то им сам бог (католический) велел подумать о том, как бы присоединить его к своим соседним владениям. К чести пап надо отметить, что способ приобретения в собственность города с прилагающими к нему угодьями был ими выбран самый честный и законный, какой только известен  в истории — а именно, покупка этих земельных участков по справедливой цене, благо деньги в казне имелись, у их бесспорного и законного владельца. Каковым в 1348 году была Иоанна I, графиня Прованская и королева Неаполитанская. 

Приобретя таким образом последовательно эти два объекта, папы их, говоря языком риелторов, консолидировали — формально сохранив два названия, объединили в анклав, который просуществовал затем примерно полтысячи лет. Это, на всякий случай, гораздо дольше, чем существуют на карте многие государства Европы — например, Италия или Германия. За это время французские короли несколько раз вводили на папскую территорию свои армии, но отобрать у пап совершенно законно принадлежащие им земли так и не решились — Людовик XIV только лишил их жителей таможенных льгот, но тем и ограничился. Любопытно, что папы, хоть и возглавляли католическую церковь, на своей территории установили очень либеральный режим для евреев — в отличие от окружавшей их дюже просвещённой страны, где с антисемитизмом было всё в полном порядке. Неудивительно, что французские евреи веками предпочитали селиться именно там. Синагога в Карпантра, построенная в XIV веке — старейшая во Франции.

Если бы история пошла иным путём, то это раздражавшее французов маленькое территориальное образование, забрать которое по закону никак не получалось, а отбирать его грубой силой у главы католиков всего мира сугубо католической стране было как-то не очень удобно, вполне могло бы дожить до наших дней (что подтверждают примеры Монако, Андорры, Лихтенштейна и особенно Ватикана). Но французам свезло: у них случилась революция. Великая, что характерно. 

Отношение сегодняшних французов к событиям 1791 года трудно назвать однозначно восторженным. Правили своей страной революционеры несравненно меньше, чем Россией правили большевики, так что и натворить дел смогли намного меньше. Например, они успели только закрыть все церкви и аббатства, а снести их сил и времени не хватило, так что с точки зрения сегодняшнего туриста вред культуре был нанесён минимальный. Но вот, например, любое французское серебро, произведённое  до 1791 года, сейчас стоит на аукционах намного дороже, чем произведённое всего десять лет спустя — потому что его почти не осталось. Всё серебро, до которого революционеры дотянулись, включая церковное, было ими отобрано и переплавлено — в этом смысле большевики, оказывается, ничего не изобрели, а просто использовали опыт предшественников. Ну, про гильотины, «революционные свадьбы» и прочие особенности победившего режима свободы, равенства и братства, тоже сильно напоминающие нам о нашей собственной истории, все знают, конечно.  Что интересно, всё это совершенно не мешает французам называть те события исключительно Великой французской революцией — в отличие от нас, они никаких комплексов в связи с таким определением не испытывают.

Беззакония, которые тогда творились, в сегодняшней Франции, конечно, решительно осуждают. Но вот в конкретном описываемом случае революционеры, как выясняется, оказали нации огромную услугу, причём именно благодаря своему обычаю творить эти самые беззакония. 

В 1791 году в Авиньоне появились вооруженные отряды революционно настроенных граждан. Представители местных властей вежливо объяснили руководившему отрядами гражданину (таким, напомню, было официальное обращение, принятое революционерами), что эта территория не является частью Франции. Гражданин, однако, этому заявлению не поверил в грубой форме — и сообщил, что сейчас сам спросит у населения, как оно на самом деле.

Референдум, который был организован немедленно, выглядел примерно следующим образом: гражданин вышел на улицу в сопровождении вооруженных революционеров и громко спросил тех, кого угораздило оказаться рядом:

— Граждане, хотите ли вы, чтобы Авиньон стал частью Франции?

Граждане, внимательно посмотрев на оратора и сопровождавших его вооруженных людей со свирепыми революционными лицами, сказали, что хотят, конечно, а как же иначе. После чего референдум был объявлен состоявшимся, и революционная власть провозгласила, что вся эта область отныне является частью Франции, в строгом соответствии со свободным волеизъявлением граждан

Народный плебисцит проходил, как видите, не только в отсутствие независимых наблюдателей от Евросоюза (или хотя бы его тогдашнего аналога — Священной Римской империи), но и вообще без всяких дурацких формальностей, вроде бюллетеней, оповещения населения, проверки документов у голосующих и прочей ерунды. 

Именно в результате этого, прямо скажем, не совсем однозначного волеизъявления населения  и была отнята у законных владельцев  территория, о которой идёт речь. Извините за повтор, ещё раз напомню: территория, принадлежавшая им на основе не спорных утверждений типа «наши предки были тут раньше, чем ваши» или «наших церквей тут больше, чем ваших», а на основе законных документов, никем не оспоренных — завещания и договора купли-продажи — что вообще-то для истории является большой редкостью. То, что эта территория находилась в их непрерывном владении последние пятьсот лет, также очень, очень существенно — это вам скажет любой судья. И, наконец, те органы власти, представители которых отнимали землю у папы, собственной же страной были впоследствии признаны незаконными, а их решения, говоря языком юридическим, объявлены ничтожными — т.е. недействительными. В частности, все отобранные аббатства и храмы были сразу же возвращены церкви.

С учётом сказанного было бы логично предположить, что после того, как революция закончилась и власти принялись ликвидировать допущенные гражданами несправедливости и беззакония, тот казус с «отъёмом или уводом» ((с) О. Бендер) революционерами у папской курии бесспорно принадлежавших ей земель должен был восприниматься как самая вопиющая несправедливость, которую должны были исправить в первую очередь. Разумеется, попутно принеся действующему папе свои глубокие извинения. 

Властей с тех пор во Франции было много, притом на разный вкус. Одних только республик штук пять.

Ладно, бог с ними, с империями — какой с них спрос... Но почему же так сложилось, что и у Французской Республики до исправления именно этой явной, очевидной несправедливости руки не дошли? Как вы думаете? Да неужели ж потому, что Франция просто нипочём не хочет отдавать полученные ею угодья, даже если присоединены они были при режиме, который самой же Францией был объявлен преступным, и с очевидными нарушениями международного права? Ну, нет, это вряд ли.

Наверное, дело всё-таки в том, что тут потребовалась тщательная подготовка;  такие дела с бухты-барахты серьёзные люди не делают, а по историческим меркам Великая французская революция имела место относительно недавно. Это какое-нибудь аббатство или поместье можно вернуть обратно ровно за минуту. Здесь же дело куда более сложное. Словом, они просто ещё не успели. Хотя, конечно, все эти годы, начиная с конца XVIII века, сосредоточенно работали над документами и очень старались управиться побыстрее.

Или же, возможно, проблема в том, что во Франции за последние пару веков много всего происходило, да и поныне много чего происходит; одни «жёлтые жилеты» чего стоят. Ну, вот руки и не дошли до этой истории, в сплошной-то лихорадке буден — всё время что-то более срочное подворачивалось. Тоже бывает.

Но уж теперь-то французские власти об этом старом деле наверняка вспомнят (возможно, даже пришлют благодарность автору блога за напоминание) — и  незамедлительно вернут Авиньон папе Франциску. Точно вернут. А Толентинский мирный договор, как заключенный в условиях грубого принуждения одной из сторон, с отвращением денонсируют — тем более, что Франция уже фактически признала его недействительным и вернула в Ватикан часть награбленных культурных ценностей.

Что особенно приятно, тем самым будет ликвидирован неудобный исторический прецедент (притом созданный одной из наиболее демократичных стран мира!), позволяющий всем прочим странам тоже принимать в свои объятия разные области, жители которых выразили таковое желание на референдумах — особенно если они были организованы по несколько более высоким стандартам, чем Лионский плебисцит 1791 года. Есть все основания полагать, что такому прекрасному примеру Франции захотят последовать многие другие государства.

Так что, с учётом актуальности вопроса, можно ожидать, что эта вопиющая историческая несправедливость будет Французской Республикой устранена непременно, и притом в самом скором будущем. Ведь правда же?

Хе-хе-хе...

Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.